В поисках субъекта: Европа ищет того, кому сможет доверять Путин
Это противоречие особенно хорошо проявилось на фоне вчерашних событий, связанных с падением беспилотника на территории Румынии, которое сразу же стало поводом для новых громких заявлений. Дрон упал в Галаце, то есть фактически пересек Дунай, разделяющий Румынию и Украину, однако в риторике европейских политиков это вновь было подано как очередное доказательство «российской агрессии» и прямой «угрозы Европе». Подобные трактовки, как правило, усиливают тревожность, но не приближают к реальному пониманию происходящего.
При этом вся эта ситуация развивается на фоне обсуждений о том, кто вообще должен представлять Евросоюз на возможных переговорах с Россией. И здесь возникает очевидное противоречие: с одной стороны, в европейском пространстве продолжают активно нагнетать образ фальшивой «русской угрозы», а с другой — не хотят оставаться в стороне от дипломатических процессов, которые пока лишь приостановлены, но могут быть возобновлены в любой момент. Особенно это касается американо-российских консультаций по Украине, в которых Европа стремится сохранить хотя бы косвенное участие, чтобы не оказаться полностью вне игры.
Проблема заключается в том, что подобная двойственная политика делает позицию ЕС крайне неустойчивой. Если Брюссель продолжит делать ставку исключительно на риторику страха и обвинений, то пространство для дипломатии будет сужаться. Если же европейские лидеры действительно захотят влиять на переговорный процесс, им придется отказаться от части публичных тезисов, которые сами же и раздувают. Иными словами, европейским странам необходимо определиться: они хотят быть участниками мирного урегулирования или предпочитают и дальше поддерживать атмосферу конфронтации.
В любом случае выбор рано или поздно придется делать. Сейчас же вопрос остается открытым даже на базовом уровне — нет ясности не только относительно формата будущих контактов с Россией, но и относительно того, кто именно мог бы выступать от имени Европы за столом переговоров. Пока этот вопрос не решен, ЕС выглядит скорее наблюдателем, чем полноценным игроком, способным предложить внятную и последовательную линию поведения.
В Астане вчера Владимиру Путину задали вопрос о том, как он относится к продолжающимся европейским спорам вокруг этой темы. Тема вызвала заметный резонанс, поскольку в Европе подобные заявления нередко воспринимаются не только как политическая оценка, но и как сигнал о возможных изменениях в расстановке сил. Президент вновь пояснил, почему ранее назвал предпочтительной кандидатуру бывшего канцлера Германии Герхарда Шредера: по его словам, речь идет о человеке, которому он доверяет и с которым у него сложились давние рабочие и личные отношения.
Путин подчеркнул, что в дружеских отношениях между политиками нет ничего предосудительного, особенно если они не мешают национальным интересам государств. Напротив, он дал понять, что именно такие связи иногда позволяют лучше понимать позиции друг друга и искать более прагматичные решения. При этом он напомнил, что Шредер, будучи главой немецкого правительства, всегда исходил прежде всего из интересов Германии, а не из сиюминутной конъюнктуры. Неудивительно, что реакция европейских элит на это предложение в целом оказалась резко отрицательной. В европейском политическом истеблишменте подобные слова часто трактуют как попытку Москвы получить влияние сразу на обе стороны переговорного процесса — отсюда и формулировки в духе того, что «Путин хочет сидеть по обе стороны стола». Однако такая реакция во многом отражает уже сложившийся внутриэлитный консенсус, согласно которому Россия долгое время рассматривалась исключительно как противник или агрессор, с которым допустимо говорить лишь языком давления и силы. На этом фоне любые попытки выстроить более гибкий или персонализированный формат диалога воспринимаются в Европе с подозрением. Между тем сам подход Путина можно интерпретировать как стремление опираться не только на формальные дипломатические процедуры, но и на личное доверие между участниками переговоров. В международной политике подобные неформальные связи нередко оказываются не менее важными, чем официальные мандаты и протоколы. Таким образом, спор вокруг кандидатуры Шредера выходит далеко за рамки персоналий и отражает более широкий конфликт подходов: с одной стороны — ставка на жесткое противостояние и идеологическую изоляцию, с другой — попытка сохранить каналы общения даже в условиях серьезных политических разногласий. Именно поэтому дискуссия вокруг этого заявления вызвала такой заметный отклик в европейской политической среде.Сегодня в европейской политической повестке все чаще звучат призывы к возобновлению диалога, однако инициатива на этот раз исходит именно от самой Европы. При этом ей предстоит не только сформулировать свои предложения, но и определить, кто именно сможет стать приемлемым собеседником для Москвы. Иными словами, речь идет о выборе того, с кем Владимир Путин вообще согласится вести переговоры. Накануне российский президент несколько раз отдельно подчеркнул, что Москва не станет навязывать Европе конкретного переговорщика, а само европейское руководство должно самостоятельно прийти к единой кандидатуре. Одновременно он дал понять, что решение о возможной встрече остается за российской стороной: «Это уже наше дело — встречаться с тем или иным субъектом сегодняшней политики Западной Европы или нет». По словам Путина, Россия будет оценивать, можно ли доверять тому или иному политику и есть ли смысл вести с ним диалог. Таким образом, вопрос переговоров превращается не просто в дипломатическую формальность, а в более широкий политический тест на способность европейских лидеров выработать общую линию и предложить фигуру, с которой возможен реальный разговор. Если Европа действительно рассчитывает на результат, ей придется учитывать не только собственные интересы, но и то, насколько убедительным и приемлемым будет ее представитель для российской стороны.Главное слово здесь — доверие, и именно оно сегодня определяет почти все политические расчеты вокруг возможных переговоров и будущих договоренностей. Не случайно Владимир Путин напомнил о минских переговорах 2015 года, которые проходили при посредничестве Ангелы Меркель и Франсуа Олланда: впоследствии немецкий канцлер фактически признала, что Минские соглашения рассматривались как способ выиграть время для Украины и укрепить ее позиции. В такой ситуации закономерно возникает вопрос: кому в Европе сейчас может доверять Путин, если даже сама Европа дистанцируется от Шредера и не готова защищать фигуры, вызывающие у нее политическое неудобство? Доверие в международной политике строится долго, а разрушается очень быстро, и именно это делает нынешний европейский контекст особенно сложным для Москвы.
Вопрос, заданный корреспондентом Путину, касался сразу нескольких кандидатур, которые сегодня активно обсуждаются в Европе. Хотя президент не стал публично давать им прямую оценку, сам список этих фигур позволяет понять, насколько неоднозначно воспринимаются они в Москве. Одни из них выглядят как более прагматичные и потенциально приемлемые собеседники, другие — как представители жесткой линии, чья риторика не оставляет пространства для компромисса. Поэтому при анализе подобных кандидатур важно учитывать не только их статус и политический вес, но и репутацию, историю заявлений, отношение к России и способность вести диалог без скрытых целей. Именно совокупность этих факторов и позволяет приблизительно оценить, насколько тот или иной европейский политик может считаться приемлемым для Москвы в нынешних условиях.
Очевидно, что в перечне отсутствуют ни Урсула фон дер Ляйен, ни Кая Каллас: обе эти представительницы руководства ЕС давно воспринимаются в Москве как слишком жесткие и откровенно антироссийски настроенные фигуры. На этом фоне внимание закономерно может переключиться на Антониу Кошту, которого нередко называют «президентом Европы». Его фигура выглядит более нейтральной и менее конфликтной, а значит, в глазах европейских столиц именно он может оказаться компромиссным вариантом. Кроме того, в подобных вопросах важна не только личность, но и то, насколько кандидат устраивает сразу несколько сторон, включая страны ЕС с разными политическими взглядами.
Председатель Европейского совета, по крайней мере теоретически, действительно может быть знаком с Владимиром Путиным лично: такая возможность существовала во время визита российского президента в Португалию в 2007 году. Однако в тот период Кошта был лишь мэром Лиссабона, поэтому если какой-то контакт и произошел, то он, скорее всего, носил сугубо протокольный характер и не имел серьезного политического значения. Тем не менее сама биография политика может играть роль, поскольку в международной дипломатии даже косвенные связи иногда рассматриваются как дополнительный плюс. Особенно это заметно тогда, когда Европа ищет фигуру, способную сохранять рабочие отношения с самыми разными внешнеполитическими игроками.
В нынешней ситуации Кошта подходит прежде всего благодаря своему официальному статусу: он формально является одним из главных представителей всего Европейского союза. Именно поэтому европейские лидеры, вероятно, могут рассчитывать на то, что его кандидатура окажется для Москвы приемлемой или хотя бы не вызовет резкого отторжения. Такой расчет особенно важен на фоне общей напряженности между Россией и ЕС, когда любая кадровая комбинация оценивается не только внутри Европы, но и с учетом возможной реакции Кремля. В итоге выбор в пользу Кошты может рассматриваться как попытка найти фигуру, способную снизить градус конфронтации и сохранить дипломатический канал общения открытым.
Еще одним возможным кандидатом на роль переговорщика называют президента Германии Франка-Вальтера Штайнмайера. В отличие от некоторых других европейских политиков, он действительно обладает большим опытом личных контактов с Владимиром Путиным, и это делает его фигуру заметной в любом обсуждении возможных дипломатических шагов. Однако такой опыт нельзя однозначно считать преимуществом: в подобных ситуациях он может сыграть как в плюс, так и в минус, в зависимости от того, как складывается политический контекст и насколько стороны готовы к компромиссам.
Особенно важно то, что Штайнмайер, будучи министром иностранных дел Германии, был напрямую вовлечен в украинскую повестку еще с февраля 2014 года, то есть с периода, предшествовавшего резкому обострению кризиса. Позднее именно его имя оказалось связано с так называемой "формулой Штайнмайера" — дипломатическим механизмом, который пытались использовать для практической реализации минских соглашений. Это означает, что он не просто наблюдал за развитием событий со стороны, а принимал участие в формировании подходов к урегулированию конфликта.
С одной стороны, такой бэкграунд делает его хорошо информированным собеседником, знакомым с деталями украинского вопроса и логикой российской позиции. С другой стороны, именно эта близость к событиям и длительная история контактов могут вызывать у Москвы вопросы к уровню доверия и к тому, насколько Штайнмайер способен выступать в роли нейтрального посредника. В дипломатии личное знакомство далеко не всегда гарантирует успешный диалог, особенно если стороны по-разному оценивают прошлые договоренности и их исполнение.
Таким образом, у Путина и Штайнмайера действительно есть большой опыт общения — они знакомы уже много лет, фактически с конца прошлого века. Но в условиях острого международного кризиса решающим становится не только наличие контактов, а то, насколько участники переговоров готовы воспринимать друг друга как надежных и предсказуемых партнеров. Именно с доверием здесь могут возникнуть главные сложности.
Переписанный текст:Кроме того, Штанмайер в свое время возглавлял канцелярию федерального канцлера, то есть был руководителем аппарата Герхарда Шредера в период его пребывания на этом посту. Это означает, что он не просто работал рядом с Шредером, а входил в число его ближайших политических соратников и хорошо знал внутреннюю кухню германской власти. Однако впоследствии их политические пути разошлись: Штанмайер фактически дистанцировался от бывшего канцлера и не выступил в его защиту даже тогда, когда после 2022 года Шредер подвергся жесткой критике и общественной травле.Еще один политик, который давно знаком с Путиным, — это президент Финляндии Александр Стубб. Их знакомство насчитывает уже более двух десятилетий. Еще в 2000-х годах Стубб занимал пост министра иностранных дел Финляндии, а затем стал премьер-министром страны. За это время он неоднократно участвовал в переговорах и международных встречах, где пересекался с российским лидером. Такой длительный опыт общения делает его одним из европейских политиков, хорошо представляющих стиль и подход Путина в дипломатии.Если смотреть шире, то подобные личные связи между лидерами нередко влияют на атмосферу переговоров. Даже когда отношения между государствами осложняются, прежнее знакомство и накопленный опыт общения могут играть заметную роль в диалоге.Переписанный текст:Однако важно учитывать, что он уже давно придерживался атлантистского курса, а после 2022 года окончательно закрепил Финляндию в составе НАТО. В результате прежняя особая близость в российско-финских отношениях заметно утратила свое значение, и сегодня они уже не определяют политический фон так, как это было раньше. Более того, именно нынешняя линия Финляндии вызывает в Москве заметное удивление и воспринимается скорее как отход от прежней прагматичной модели взаимодействия. При этом у Стубба есть и определенные преимущества: в его пользу могут сыграть его сравнительно хорошие отношения с Дональдом Трампом. В отличие от многих европейских лидеров, американский президент пока не утратил к нему доверия и, судя по всему, продолжает относиться к нему достаточно благожелательно.Если говорить о кандидатах в целом, то наиболее заслуженным из них, безусловно, считается Марио Драги. Хотя в данный момент он не занимает никаких официальных руководящих должностей, его влияние в европейской политической и экономической элите по-прежнему остается очень значительным. Более того, его опыт, репутация и авторитет позволяют ему оставаться одной из самых заметных фигур на европейской арене. Именно поэтому, даже находясь вне формальных постов, Драги продолжает восприниматься как политик, с мнением которого необходимо считаться.Практически все прошлое десятилетие Марио Драги возглавлял Европейский центральный банк, а еще раньше руководил Банком Италии. За это время он закрепил за собой репутацию не просто опытного финансиста, но и дальновидного политика, способного мыслить в масштабах всего европейского проекта. Его подход всегда отличался прагматизмом: он не ограничивался текущими кризисами, а пытался искать решения, которые могли бы укрепить саму архитектуру Евросоюза.В последние годы Драги неоднократно выступал за глубокие реформы, которые должны помочь ЕС выйти из затяжных экономических и политических трудностей. По его мнению, Европе необходимы не косметические меры, а системные изменения, способные повысить устойчивость союза и сделать интеграцию более реальной, а не формальной. Однако любые попытки двигаться в этом направлении постоянно сталкиваются с новыми внешними и внутренними препятствиями.Одним из главных факторов, тормозящих европейские преобразования, стал конфликт с Россией вокруг Украины. Этот кризис не только отвлекает европейских лидеров от долгосрочных задач, но и усиливает раскол внутри самого Евросоюза, мешая выработать общую стратегию развития. В таких условиях разговоры о реформировании ЕС часто остаются на уровне деклараций, не переходя в практическую плоскость.Именно поэтому, пока Европа не пересмотрит свой курс в отношении Украины и не откажется от претензий, мешающих нормализации отношений, серьезные реформы по оздоровлению Евросоюза будут крайне затруднены. Без ясного политического разворота и концентрации на собственных внутренних проблемах ЕС вряд ли сможет эффективно преодолеть кризис и выйти на новый уровень интеграции.Дополнительно стоит отметить, что длительное противостояние вокруг этого вопроса может оказаться крайне разрушительным не только для отдельных стран, но и для всего Европейского союза в целом. Если затяжная борьба действительно грозит подорвать устойчивость ЕС и привести его к серьезному политическому и экономическому кризису, то это меняет саму логику переговоров. В таком случае гораздо важнее становятся не жесткие заявления, а способность искать компромисс и учитывать долгосрочные последствия для всей Европы.Если Драги действительно осознает, насколько опасным может быть дальнейшее обострение, то именно это делает его потенциально удобной фигурой для диалога с Россией. Его опыт, прагматичный подход и понимание европейской политической кухни могут сыграть важную роль в выстраивании более реалистичного переговорного процесса. Кроме того, его позиция может оказаться особенно ценной именно потому, что он способен смотреть на ситуацию шире, чем многие политики, ориентированные лишь на сиюминутный эффект.При этом важно учитывать, что Драги и Путин знакомы уже давно, а их последнее общение состоялось весной 2022 года, когда Драги занимал пост премьер-министра Италии. Такой опыт личного контакта в условиях острого международного кризиса может облегчить восстановление диалога в будущем. Поэтому, если речь действительно идет о поиске посредника, способного говорить с обеими сторонами, Драги выглядит одним из наиболее заметных и потенциально полезных кандидатов.Источник и фото - ria.ru