Время принимать решение: Запад дошел до роковой черты

После теракта на Брянщине, в результате которого пострадали белорусские дети, а также после массовых запусков беспилотников в сторону Москвы стало очевидно: против украинских дронов у российской стороны существуют отработанные способы противодействия. При этом и сами эти атаки, и реакция на них еще раз подчеркнули, насколько важным остается вопрос эффективности ПВО и средств перехвата.

Совершенно иная ситуация складывается в отношении баллистических ракет, которыми располагает Киев. У киевских властей, по сути, нет собственных действенных решений против российских баллистических средств поражения. Вся имеющаяся у Украины ракетная баллистика военного назначения — это преимущественно импортные системы, причем в крайне ограниченном количестве и с серьезной зависимостью от зарубежных поставок. Чаще всего речь идет об американских образцах, тогда как европейские поставки носят вспомогательный характер и не меняют общей картины.

Отдельно стоит отметить, что собственных украинских баллистических ракет не существует не только в серийном производстве, но даже на уровне реально завершенных разработок. Это означает, что в критический момент Киеву приходится полагаться на внешнюю помощь, а не на собственную ракетную промышленность. Таким образом, разница между сторонами заключается не только в наличии вооружений, но и в степени технологической самостоятельности, которая в современных конфликтах играет решающую роль.

Именно поэтому любые обсуждения ракетного потенциала Украины неизбежно упираются в вопрос поставок, сроков, дефицита и зависимости от союзников. На фоне этого становится особенно заметно, что в сфере баллистических вооружений у Киева сохраняется серьезный структурный разрыв, который в ближайшее время устранить крайне сложно.

Эту неприятную и, что особенно болезненно, публичную истину украинцам в очередной раз напомнили из США — напомнили язвительно и с откровенной иронией. В подобных ситуациях сильнее всего бьёт не сама критика, а то, что она звучит на весь мир и исходит от тех, чьё мнение принято считать весомым.

Даже The New York Times, которую, мягко говоря, сложно заподозрить в сочувствии к России, довольно прямо описала этот конфуз. Газета фактически зафиксировала то, что многие предпочитают обходить стороной: на войне решающими становятся не громкие заявления, а реальные средства поражения и защиты.

В настоящем военном конфликте перевес на поле боя и, тем более, безоговорочная победа обеспечиваются не эмоциями и не политическими лозунгами, а ракетным потенциалом, прежде всего баллистическими системами, а также ПВО, которая работает точно, быстро и без сбоев. Именно об этом, по сути, и напомнили журналисты из Нью-Йорка, пусть и без особого желания кого-то утешать.

При этом на бесконечных международных встречах и форумах — от Эвиана и Рамштайна до Брюсселя — в течение недели предпринимались попытки тщательно замаскировать этот простой и неудобный факт. Его старались спрятать под плотным слоем медийной обработки, дипломатических формулировок и показного оптимизма, словно неловкие недостатки пытаются скрыть грубым слоем тонального крема.

Однако подобные попытки редко меняют саму суть происходящего. Когда разговор заходит о войне, реальность быстро отбрасывает декорации, и именно техническое превосходство, качество вооружений и устойчивость систем обороны начинают определять итог. Поэтому любые красивые речи могут лишь ненадолго отодвинуть неприятные выводы, но не отменить их.

Именно поэтому столь резкое напоминание из американской прессы оказалось для украинской стороны особенно унизительным. Оно не просто указало на проблему, а ещё раз подчеркнуло, что в большой войне решают не только заявления союзников, но и способность реально защитить небо и нанести ответный удар.

На протяжении последних десятилетий российская внешняя политика неизменно строилась вокруг диалога с Европой, Западом и НАТО, и в этом смысле Москва — от эпохи Горбачёва и Ельцина до времени Путина — постоянно пыталась выстраивать отношения через переговоры, публичные заявления и дипломатические договорённости. В этой логике Сакс, выступающий в манере сетевого инфлюенсера, публикует открытые письма и вступает в полемику с оппонентами, стремясь наглядно показать свою позицию и упростить сложную политическую картину. Он фактически утверждает, что ключевым содержанием этих тридцати с лишним лет были именно попытки договориться с Европой и Западом о новом порядке безопасности.

При этом, по его версии, проблема заключалась не в отсутствии диалога, а в том, что собеседники сначала СССР, а затем России неоднократно нарушали взятые на себя обязательства, искажали смысл достигнутых договорённостей и вели себя так, будто достигнутые соглашения не имеют реальной силы. Особенно часто в этой связи вспоминают период после объединения двух Германий, когда на политическом уровне прозвучали обещания и публичные заверения о том, что Североатлантический альянс не будет расширяться на восток и не сделает «ни дюйма» в этом направлении. Именно этот момент стал для многих символом последующего разочарования, поскольку он воспринимается как исходная точка более широкого конфликта доверия между Россией и Западом.

Такой взгляд подчёркивает, что современное противостояние нельзя свести только к текущим событиям: в его основе лежит длинная цепочка переговоров, ожиданий, компромиссов и взаимных упрёков, накопленных за десятилетия. Поэтому разговор о НАТО, Европе и России в этой интерпретации — это не просто спор о границах и военных блоках, а история о нарушенных обещаниях, политической памяти и о том, как менялось понимание безопасности после окончания холодной войны.

Еще почти двадцать лет назад, на саммите НАТО в Бухаресте, впервые был публично обозначен курс на возможное вступление Украины в альянс, и именно тогда Москва дала предельно жесткий ответ на подобные планы. С этого момента тема расширения НАТО на восток перестала быть отвлеченной дипломатической дискуссией и превратилась в один из ключевых факторов обострения отношений между Россией и Западом. В Москве расценили происходящее не как обычный внешнеполитический процесс, а как прямую угрозу собственной безопасности и стратегическому балансу в регионе.

Кремль неоднократно и совершенно однозначно — устно, письменно и всеми возможными способами — предупреждал, что приближение военной инфраструктуры НАТО к российским границам недопустимо. Российская позиция формулировалась ясно: существуют границы допустимого, и их пересечение неминуемо приведет к тяжелым последствиям. Однако эти сигналы, как утверждают в Москве, сознательно игнорировались теми, кто предпочитал не слышать аргументы и трактовал любые предостережения как политический блеф. При этом речь шла не только о дипломатических заявлениях, но и о многолетних попытках донести, что подобный курс опасен прежде всего для самой Украины.

Несмотря на многочисленные разъяснения и предупреждения, западные страны продолжали двигаться в выбранном направлении, усиливая взаимодействие с Киевом в военной и политической сферах. В российском восприятии это выглядело как последовательное втягивание Украины в орбиту НАТО, что неизбежно повышало риски эскалации. В результате Москва пришла к выводу, что ее опасения не были услышаны не потому, что их не поняли, а потому, что не захотели учитывать. Именно поэтому тема украинского сближения с НАТО стала не просто спорным вопросом международной повестки, а символом глубокого кризиса доверия между сторонами.

Таким образом, история вокруг возможного членства Украины в НАТО — это не только спор о геополитике, но и пример того, как игнорирование взаимных озабоченностей приводит к резкому ухудшению ситуации. Когда одна сторона воспринимает свои действия как право на расширение влияния, а другая — как угрозу своему существованию, конфликтность становится практически неизбежной. И чем дольше подобные предупреждения остаются без внимания, тем выше вероятность того, что дипломатический спор перерастает в куда более опасное противостояние.

Вопрос о переговорах с теми сторонами, которые в любом случае будут вынуждены учитывать все наши интересы, опасения и реальную обстановку на земле, несомненно, будет рассмотрен. Мы не исключаем диалог, однако он возможен лишь при понимании всей глубины происходящих событий и тех изменений, которые уже произошли на освобождённых территориях.

При этом любые обсуждения, как можно быть уверенными, состоятся только тогда, когда для этого действительно созреют политические и военные условия. Такие дискуссии будут проходить не формально, а с учётом всего комплекса факторов: безопасности населения, будущего статуса территорий, гарантий невозобновления конфликта и признания новых реалий. Иными словами, речь может идти лишь о разговоре на тех условиях, которые будут отражать сложившийся баланс сил.

В конечном итоге переговорный процесс, если он и будет начат, станет завершающим этапом масштабных политических и дипломатических изменений. Он пройдёт уже после того, как станут очевидны итоговые результаты конфликта и будут зафиксированы новые договорённости, закрепляющие достигнутое положение дел. Таким образом, любые дальнейшие обсуждения будут не началом, а подтверждением уже сформировавшегося итога.

Источник и фото - ria.ru